Неточные совпадения
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «
Это вздор! пустяки!
«Нет,
этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что
это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала
это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь
если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за
этот тяжелый <урок>,
если только выпустят его и отдадут хотя часть.
— Да
если вам свободно,
так поедем со мной, — сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А
это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить;
если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в
этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
— Ведь
это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего
это у нас
так, что
если не смотришь во все глаза за простым человеком, сделается и пьяницей и негодяем?
Ну
если бы, положим, какой-нибудь писатель вздумал описывать всю
эту сцену
так, как она есть?
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в
этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что
если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог
таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
— Уж
если он и останется собакой,
так пусть же не от меня об
этом узнают, пусть не я выдал его».
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай мне душ одних,
если уж ты
такой человек, что дрожишь из-за
этого вздору.
— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю.
Если б
это были тысячи, еще бы
так, но миллионы… извините, не поверю.
В угольной из
этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом
так же красным, как самовар,
так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара,
если б один самовар не был с черною как смоль бородою.
Если бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она бы не поразила
так, как
эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых,
это не то, что у всех, — есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у
этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут,
если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать
такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал
так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы,
если уж
такое его желание?» [Окончание главы в рукописи отсутствует.]………………………………………………
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех:
это всё мошенники, весь город там
такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот,
если сказать правду, свинья.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать
так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен,
если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди —
это не безделица.
— Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших…
Так,
если, например, ваше превосходительство передадите мне их в
таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда
эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство бы мне отдал.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и
это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что
если <бы> вы взялись за должность свою
таким образом, как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах <был бы> охладить.
— А зачем же
так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а не кому иному.
Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что
так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь
это орудия моленья нашего: то — словами, а
это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
Она не умела лгать: предположить что-нибудь —
это другое дело, но и то в
таком случае, когда предположение основывалось на внутреннем убеждении;
если ж было почувствовано внутреннее убеждение, тогда умела она постоять за себя, и попробовал бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие мнения, попробовал бы он состязаться здесь, — увидел бы он, что значит внутреннее убеждение.
Если же покупать мертвые души,
так зачем увозить губернаторскую дочку? подарить, что ли, он хотел ей
эти мертвые души?
«Нет,
если бы мне теперь, после
этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не
так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю,
так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
«Я бы ему простил, — говорил Тентетников, —
если бы
эта перемена происходила не
так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С
этих пор он стал замечать всякий шаг.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же
это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось?
Если уже избрана цель,
так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете
такого, который бы не плевался.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит,
если что не
так,
так я на тебя сейчас выпущу
эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
— Все
это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам,
если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Если же
этого не случится, то все-таки что-нибудь да будет
такое, чего с другим никак не будет: или нарежется в буфете
таким образом, что только смеется, или проврется самым жестоким образом,
так что наконец самому сделается совестно.
Если же он хотел увезти ее,
так зачем для
этого покупать мертвые души?
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину,
если тот запачкал ее мелом у стены, — но все
это осталось решительно без всякого замечания,
так, как будто ничего
этого не было и делано.
— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Костанжогло. — Хоть бы повестил вперед,
так набрели бы охотники. Ну, уж
если нечем пахать,
так копай под огород. Огородом бы взял. Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь
этим одним ты уже его развратил и навеки погубил. Уж он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству!
Это стало уже жизнью его. — И, сказавши
это, плюнул Костанжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело…
— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не
так быстр, а
этот сейчас,
если что-нибудь встретит, букашку, козявку,
так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно
так скоро?.. Да
если даже она и любит, то порядочная женщина
этого не скажет…
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало
таким, Бог ли
так меня создал, не знаю; знаю только то, что
если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется,
это им плохое утешение — только дело в том, что
это так.
Я часто себя спрашиваю, зачем я
так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему
это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь;
если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
Признаюсь откровенно, потому
если уж признаваться,
так во всем, —
это я первый на вас тогда и напал.
Мелькала постоянно во все
эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя,
так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А
если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А
если теперь, узнав его тайну и
таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует,
так придется ж бросать… тем более что все
это тогда уж успеет само разрушиться,
если не от усилившейся роскоши,
так от внутренних неустройств.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем
этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем
это не
так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада,
если удастся быть полезною родным, но в моей решимости
это не самое главное побуждение…
Но, стало быть, и к нему сейчас придут,
если так, «потому что… верно, все
это из того же… из-за вчерашнего…
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, —
так как он, Зосимов, особенно следит теперь за
этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «
если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Соня проговорила
это точно в отчаянии, волнуясь и страдая и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание,
если можно
так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
—
Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам,
если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне,
если она тоже не обижается. А я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.
— Еще не всё-с, — остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, — и мало вы меня знаете, любезнейшая Софья Семеновна,
если подумали, что из-за
этой маловажной, касающейся одного меня причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе
такую особу, как вы. Цель у меня другая-с.
— А я
так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре,
если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь
это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
— Но напротив же, напротив!
Если б у них была
эта безмозглая мысль,
так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать… А теперь —
это нагло и неосторожно!
— Сделайте одолжение, оставьте все
эти пошлости в покое, — с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, —
если вы
так непременно захотите узнать обо всей
этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь…